Categories:

ИГРА В УШКИ

Этого дома больше нет. Его снесли в начале октября нынешнего года. Я провел в нем первые 10 лет своей жизни, думаю, лучшие из них. 

г. Сортавала, ул. Пушкина, 8
г. Сортавала, ул. Пушкина, 8

Более 60-ти лет для временно построенного силами рабочих вагонного депо г. Сортавала дома, даже по российским меркам, оказалось многовато. Подсчитать возраст не трудно — ведь он мой ровесник! Невозможно описать те чувства, которые я испытал увидев развалины родного дома, поэтому начинаю публикацию серии небольших сочинений, почти одинаковых по содержанию, написанных тоже уже довольно давно. Прошу лишь принять во внимание дату этих записок (2005). Кое что с тех пор изменилось.

Жажду путешествий, до сих пор не утоленную, я приобрел, видимо, от деда по материнской линии, Пааво. А он, в свою очередь от своего отца, жителя финского города Тампере, Рудольфа Сунелл. Дом, построенный им на бывшей рабочей окраине, а ныне престижном, близком к центру районе Ярвенсиву, до недавних пор еще стоял на своем исконном месте. Но прадеду не сиделось в родном городе и он, прихватив маленького Пааво, уехал за океан, где поселился в небольшом городке штата Иллинойс близ Чикаго. В Америке тоже не складывалось, и он опять вернулся на родину. Мой дед стал работать на текстильной фабрике, когда ему исполнилось 10 лет. Ныне это здание перестроено под гостиницу и соседствует с живописной стоянкой катеров и яхт на озере Няссиярви. 

Вместе с первым автомобилем на улицах Тампере, в 1906 году, на свет появилась моя бабушка, Анна. Правда, родилась она в близлежащем местечке Кангасала, в крестьянской семье, но рано переехала в город, где стала работать на обувной фабрике. Прежде чем оказаться в Сортавалa, Анне и Пааво, довелось пожить в Канаде, куда финны в 1920-е гг. переселялись столь же мощным потоком, как русские в 1990-е. Дед строил гидроэлектростанции в Квебеке, а бабушка работала домохозяйкой. Все было замечательно до тех пор, пока вновь не дала о себе знать страсть к перемене мест в дедушкиной крови. На этот раз не склонная к раздумьям молодая пара изменила свою судьбу столь кардинально, что о дальнейших путешествиях по свету пришлось забыть. В 1945 году они оказались на бывшей финской территории, которая к тому времени уже входила в состав могучей соседней державы, только что одержавшей победу в великой войне.

К моменту их приезда, Сортавала мало чем отличалась от других знакомых им городов Финляндии, только финское население представляло незначительное число таких же эмигрантских семей. Часть из них приехала из Северной Америки, часть из самой Финляндии. Большинство представителей финской диаспоры были образованными людьми, и занимались трудом, требовавшим определенной квалификации. Моя бабушка, например, работала корректором в Госиздате, при сортавальской типографии. Многие финны работали в сфере культуры и образования, другие были специалистами в технической области.

Я появился на свет вместе с первым спутником, в 1957 году. Начиналась хрущевская оттепель, но я вряд ли был в курсе. Город, в котором я вырос, представлял собой причудливую смесь сельской и городской культур. Среди мигрантов первого поколения было много белорусов, говоривших на родном языке или с сильным акцентом. Большинство бабушек ходило в такой же одежде, как было принято в их родных местах. В белых платках, длинных платьях. Отложились в памяти темно-коричневые плюшевые (?) женские жакеты. Еще теперь их можно увидеть кое где в стране, но только не в Сортавалa, перенасыщенной финской гуманитаркой. 

В один из таких многоуровневых домов, построенный в стиле функционализма, меня привезли прямо из роддома. Но пробыл в нем я недолго. Родители переехали в щитовой восьмиквартирный дом в железнодорожном поселке, на улице Пушкина, в строительстве которого принимал участие мой отец, рабочий вагонного депо. Это и был дом, где я вырос. Но мои бабушка и дедушка поселились ближе к центру, в многоквартирном деревянном финском доме. Kаждый день бабушка пересекала сквер, покидая свою крохотную комнату, и направлялась в тот самый дом на улице Карельской, в котором был один из главных магазинов города - "Гастроном". Для меня это означало не тип магазина, а его название. Другой ближайшей торговой точкой был "Подвал". Этот магазин находился действительно в подвале одного из красивейших финских деревянных зданий. Туда бабушка тоже наведывалась регулярно, снабжая меня помимо всего прочего сухими хлебцами и кукурузными хлопьями, которые затем безвозвратно исчезли из советской торговли. Полакомиться ими я смог опять лишь в 1990-е гг., переехав в Финляндию, таким образом поставив логическую точку в перемещениях по свету маминых родителей. 

С приходом весны во дворе восьмиквартирного барака на Пушкина начиналась новая жизнь. Здесь появлялись соседские мальчишки в фуфайках громадного размера и резиновых сапогах, с загнутыми голенищами, с чужой ноги. У них было чем поразить наше воображение. Они были счастливыми обладателями пугачей и поджиг. Если первые лишь производили громкий, пугающий звук, то последние были подобием пистолета. Они состояли из деревянного корпуса и привязанного к нему ствола из медной трубки. Большее впечатление мог бы произвести лишь настоящий пистолет. 

Когда во дворе подсыхала глина, начиналась игра в ушки. Так назывались металлические пуговицы, срезанные с кителей самых разных профессий, родов войск, времен и народов. К игре нужно было хорошенько подготовиться. Главное было изготовить хорошую битку. Она делалась из свинца. Чаще всего для этого использовались пластины отслуживших автомобильных аккумуляторов, которые в большом количестве можно было найти на территории предприятий. В поле за сараями разводился костер, в подходящей металлической посуде расплавлялся свинец, который затем выливался в алюминиевые ложки разных размеров в зависимости от вкуса и возможностей. На земле проводилась черта. Устанавливался кон. Тот, кто попадал как можно ближе к черте с внешней стороны, тот получал право бить биткой по кону. Смысл игры состоял в том, что нужно было биткой перевернуть пуговицу. 

Самыми ценными ушками считались царские с двуглавыми орлами. За одну такую ушку на кон ставилось 100 обычных советских солдатских пуговиц. Естественно, что после многочисленных ударов свинцовыми битками обычные пуговицы с военных или железнодорожных кителей становились плоскими и изрядно побитыми. Некоторые ребята ходили со специальными кошелями, туго набитыми самыми разнообразными пуговицами. 

Этапом предваряющим игру в ушки, была игра в пробки от лимонадных или пивных бутылок. А заканчивалось все игрой в деньги. Правила оставались неизменными, и в начале 70-х никто не удивлялся, когда получал в магазине сдачу изрядно побитой и даже выгнутой от ударов разменной монетой. Неасфальтированные участки вокруг школы становились тщательно скрываемыми от учителей местами порока. Впрочем азарт не приводил к разорениям и самоубийствам. При отсутствии в городе крупных капиталов и проигрыши, и выигрыши измерялись количеством съеденных или не съеденных пирожков в школьном буфете.

Что касается тяги к путешествиям, то в СССР недостаток информации о внешнем мире в значительной степени усиливал интерес к нему. Граждане Советского Союза жили в закрытой стране, а жители Сортавала - в дважды закрытой. От этого мечты о дальних странах в этом городе были сильнее. Сперва – романтические, навеянные книгами о морских приключениях Жюля Верна, западными фильмами, которые стали показывать в кинотеатрах в 1960-е гг., потом связанные с интересом к западной культуре, рок-музыке. 

Сам город, его архитектура, природа, окружавшая его – все это усиливало романтическое восприятие мира. Детская память сохраняла чувства, навеянные красотой города, но вырастая из нее, как из детской одежды, ты ловил взглядом с высокой скалы некую другую жизнь, которая растворена за дымкой горизонта. Эта должна была быть необычная, яркая жизнь. Еще в детстве страшной катастрофой представлялась ежедневная работа где-нибудь на заводе. Подобные мысли шли в разрез с пропагандой рабочего как хозяина жизни в СССР, официальной риторикой о почете и уважении к труженикам города и села.

В 1990-е годы такими идеями уже трудно было кого-либо удивить. Официальная идеология потеряла интерес к рабочему человеку, а мечтания российских юношей напоминают идеалы, воспеваемые в рэперских текстах. Ни в городе, ни в стране вас больше никто и ничто не держит. Езжайте куда глаза глядят. Но с другой стороны, зачем ехать, если все, что когда-то было недоступно, теперь есть и здесь. Зачем играть в ушки, если есть казино? 

  2005 г.

Error

Comments allowed for friends only

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded